Статьи
Жизнь в своем формате
«Шансонье» напросился в гости к легендарной и удивительной Катерине Голицыной. Прямо к ней в дом. Жанр нашей встречи точнее всего было бы назвать «поговорить за жизнь». Так и получилось – искренне о разном.
— Катерина, у вас очень красивый и уютный дом. В таком доме, наверное, хорошо и пишется, и поется?
— Я очень люблю свой дом, это мое детище в полном смысле слова. Я всей стройкой сама руководила — от начала и до конца, полтора года бессонных ночей, сумасшедших дней, смены строительных компаний и бригад. Короче, пара нервных срывов плюс почти предынфарктное состояние — и дом построен.
— А ваши любимые уголки в доме?
— Перед спортзалом, где у меня стоит большой синтезатор. И комната на первом этаже — там у меня и гитара, и компьютер, и микрофон, и еще один небольшой старенький синтезатор, на котором я выверяю мелодии песен. В принципе, мне одинаково хорошо работается и там, и там. И очень радует, что не приходится запираться с гитарой в ванной по ночам, как это было раньше в тесной квартире.
— Комфорт необходим для вдохновения?
— Абсолютно необходим! Многие буквально воспринимают фразу, что художник должен быть голодным. Голодным творчески — да, но комфорт и уют лично меня только подталкивают к работе. Я очень много написала за последние годы — около 300 практически «доведенных до ума» зарисовок для песен. Понятно, что из них в жизнь выйдут, дай Бог, тридцать, а, скорее всего, и того меньше. Но даже когда ты пишешь откровенный «отстой» в течение дня, то все равно ты что-то сделал. Я каждый день себя заставляю что-нибудь написать, обязательно!
— У вас в доме столько засушенных цветов во всех комнатах. Это хобби?
— Просто цветы, которые дарят очень дорогие люди, выбрасывать жалко. И однажды я прочитала статью о том, как правильно засушить и сохранить букет. Целая наука. Но я попробовала, у меня получилось и уже десять лет с удовольствием составляю красивые букеты из сухих цветов. Друзья просят меня дарить им на юбилеи мои «произведения» для интерьера, что я делаю с удовольствием. А экономия на подарках какая?!
— А это что за огромные клыки на стене?
— Это трофей: мой муж убил самого большого в прошлом сезоне кабана.
— И как часто он охотится?
— Да все время! Я только приветствую: это же настоящий мужской отдых, здоровье. Он у меня заслуженный мастер спорта по стрельбе, поэтому стреляет во все, что движется, а главное — ведь попадает!
— А сами охотитесь?
— Нет. Я не в состоянии кого-то убить. Мне больше нравится готовить. Когда готовлю, то все друзья собираются ко мне «на дичь». Сейчас все, что было настреляно до весны, уже закончилось, но скоро будет свежее, потому что открылась охота: пошли лоси, кабаны. Будем жарить котлетки на гриле и всякое такое разное... Я делаю одновременно блюда три-четыре и у меня здесь пир горой до утра. А какой пир у моих собак — у меня же две овчарки…
— А эта прелестная маленькая такса?
— Эта маленькая такса считает себя большой опасной собакой. Она у меня с овчарками бьется не на жизнь, а на смерть. И получает от них в ответ. Мы никогда не планировали таксу заводить. Ее подарили мужу на день рождения, привезли из какого-то элитного лондонского питомника. И все сразу влюбились в этого потрясающего щенка, который был похож на шарпея с длинным телом и короткими лапками. Остальные собаки у меня уличные. Овчарки зимой на снегу спят. Когда берем их в дом, то они быстрей-быстрей стремятся отсюда убежать — им здесь жарко, плохо! Ну а такса у нас, конечно, «диванная» собака. Хотя очень боевая. Она тоже охраняет, как и овчарки. Если кто-то несанкционированно войдет в дом — за ноги кусает, бьется насмерть! Вообще таксы — очень серьезные собаки. Они лис, барсуков вытаскивают из нор! Душат барсуков. Есть даже такие «таксоводы», совершенно сумасшедшие, которые со сворами такс ходят на «норные» охоты.
— Катя, в целом вы довольны тем миром, в котором вы обустроились?
— Конечно. Как можно гневить Бога, который столько тебе дает в жизни? Если я чем-то недовольна, то все время как бы виртуально бью себя по рукам.
— Но ведь человеку, как это давно уже известно, всегда бывает мало?
— В этом случае надо смотреть на тех, кто живет хуже, у кого проблем больше. Надо радоваться жизни, благодарить Бога за то, что он тебе дает сегодня. Мы живы, свободны, здоровы, вместе, у нас есть крыша над головой — чего еще нужно? Я постоянно занимаюсь неким подобием аутотренинга и говорю себе, что «у меня все есть». Конечно, человеку всегда не хватает чего-то для полного счастья. Моя лучшая песня еще не спета, мой лучший альбом еще не записан. Возможно даже, мой последний ребенок еще не рожден на свет. Мне очень хочется снова маленького ребенка. И даже двух, чтобы они росли вместе с небольшой разницей в возрасте!
— Кто помог вам найти себя в этой жизни?
— Когда меня принесли из роддома, у родителей не было кроватки — ее невозможно было купить. И меня положили в большой чемодан. Я, видимо, очень возмутилась и начала плакать. Тогда отец взял гитару и стал мне петь. И я замолчала. С тех пор он пел мне все время. Репертуар у папы был весьма специфический: если вся страна засыпала и просыпалась под гимн Советского Союза, то я засыпала и просыпалась под песню «Постой, паровоз, не стучите колеса», как минимум. У папы были в репертуаре Северный, Высоцкий, Галич. А дальше пошло-поехало. Я научилась играть на гитаре, когда мне было 10 лет. В школе ходила во все кружки художественной самодеятельности, была солисткой ВИА — чего только не делала!
После школы отправилась поступать в Гнесинку на вокальное отделение — наивная дурочка! — безо всякой поддержки. Конечно, не поступила с первого раза. Стала петь в ресторане. И была проклята всеми родственниками, заклеймена позором, потому что, в общем-то, ресторанная певица в представлении моих весьма консервативных родителей отождествлялась как минимум с проституткой, и как максимум — с проституткой и наркоманкой в одном лице. Мне было всего 18 и я очень хорошо зарабатывала, больше всех моих родственников вместе взятых. А в Государственное музыкальное училище им. Гнесиных на отделение эстрадного вокала поступила-таки, но уже года через три.
И еще отучилась четыре года на инструментальном отделении по классу фортепиано, но на диплом пойти не смогла — сломала запястье правой руки, с тех пор играть не могу, что-то там срослось не так и пальцы потеряли подвижность, необходимую для профессиональной игры. Когда закончила Гнесинку, то ушла работать в Росконцерт. Стала много ездить по стране.
— Это был период «Катюши»?
— Да, но до «Катюши» я работала в небезызвестных «Девчатах», «Москвичках» — в таких женских ВИА. Потом создала свою группу — «Катюша». Такая была, можно сказать, «группа одного хита». Но этот один хит пять лет нас кормил так, что мама дорогая! Были и другие хиты, но они не были такими убойными, как песня «Лучшая подруга». Она как-то выстрелила сразу. Я недавно подумала, что если бы я ее спела, аккомпанируя на гитаре, то получился бы тот же самый шансон. Такая конкретная, через букву «а», жизненная история, рассказанная простым, доступным языком. А тогда был вообще улет! Только открылся коммерческий канал «2x2», это было начало 90-х, и они месяца полтора чуть ли не каждый день в разное время крутили мои концерты целиком. В Москве каждая собака в лицо узнавала. Такая популярность, кстати, как быстро приходит, так быстро и уходит. Тебя перестают показывать какое-то время — раз, и забыли! Но пять лет девчачьего визга и дежурств поклонников у подъезда мне было обеспечено.
Помню, как на сборном концерте в Олимпийском кто-то из известных конферансье спросил: «Как вас представить?» Я говорю: «А вы просто скажите, что сейчас на сцену выйдет ваша лучшая подруга». «Олимпийский» — битком. Конферансье выходит на сцену и говорит: «А сейчас на сцену выйдет «ваша лучшая подруга». Дальше уже ничего не было слышно. Такой ор стоял! Есть чем гордиться на самом деле.
— Да, не каждый так ставил на уши всю страну, как это сделали вы благодаря своей «Лучшей подруге».
— Зато как только становишься успешной, наряду с поклонниками сразу появляются фанатичные ненавистники. После успеха моих шансонных альбомов, особенно последнего, на одном сайте прочитала о себе желчную статейку с такой характеристикой: «Неудавшаяся попсовая певица, переметнувшаяся в шансон». Да почему это я неудавшаяся? Я очень и очень даже удавшаяся певица! Даже если это успех одного хита, то это хит, который люди до сих пор помнят, поют и любят. У уважаемой мной Ирины Понаровской за 30 лет на сцене тоже был всего один хит «Рябиновые бусы» — и все! Это тоже не так уж плохо. Просто на фоне «Лучшей подруги» остальные песни как-то не так выстрелили. Хотя те же «Курортный роман» и «Сердцу не прикажешь» в хит-парадах занимали топовые места, и по радио звучали, и по телевизору — а вот такого взрыва не было. Кстати, обо мне много гадостей пишут и говорят. Но я спокойно к этому отношусь. Это нормально.
— Самый-самый фантастический миф о себе можете сейчас вспомнить?
— Что я вышла замуж за миллионера и уехала в Америку. Потом он меня выгнал, бросил, я приехала в Москву, стала торговать наркотиками, меня посадили в тюрьму, я отсидела, освободилась и стала писать блатные песни.
— А как было на самом деле? Можно поподробнее рассказать о рождении шансоннои певицы Катерины Голицыной?
— Просто настал период в моей музыкальной карьере, когда я вообще перестала понимать, что происходит. Это было в начале девяностых... Появилась куча каких-то коммерческих телевизионных программ, какие-то кланы, какие-то «семьи». Я ни к кому из них никогда не принадлежала, всегда была кошкой, которая гуляла сама по себе. Я уже не находила себя вот в той суете, которая началась в мире шоу-бизнеса, и... просто остановилась. Подумала: «Дай-ка я посмотрю, что дальше будет». Это был период «раннего капитализма», стал хорошо зарабатывать муж. Петь ради куска хлеба на тот момент уже перестало быть для меня необходимостью. Потом наступил достаточно сложный период, такая черная полоса, из которой я вышла с определенным переосмысленным отношением к жизни и ко всему, что меня окружало в то время. И вот тогда я поняла, что наконец-то себя нашла. Не то, что нашла — утвердила. Ведь мне всегда нравился такой хороший, качественный блатнячок. Эти песни я всегда писала и пела для себя, для семьи, для друзей, в компаниях и так, по приколу. А потом, когда стало не до смеха, когда я со всем с этим столкнулась сама, то поняла, что хочу рассказать об этом и другим.
— Довольно жесткий стиль, надо заметить.
— У меня есть и лирика, но от жестких песен я уходить не собираюсь. Мне нравятся всякие скользкие темы, которые многие женщины, работающие в жанре шансона, никогда затрагивать не будут. А мне это в кайф, у меня это получается органично, я считаю. Потому что это не образ, это — я. Я абсолютно ничего не придумываю, у меня нет никакой «легенды». Да, у меня был в жизни один нелегкий, к счастью не очень продолжительный, период. Я не люблю и никогда не стану конкретизировать, но знаю то, о чем пою, не понаслышке. Почему и как — мое дело, не скажу! Но через этот период я пришла к тому, о чем пишу. Все очень просто. Это не «легенда», это моя жизнь. В общем, шансон — мой формат. Я сейчас вот вспоминаю... У моего мужа был водитель, который все время на ходу переключал радиостанции. Он меня ужасно раздражал тем, что постоянно на кнопки нажимал. И однажды он куда- то случайно ткнул, и я услышала Анатолия Полотно. И обалдела! По радио — Полотно? Я говорю: «Стоп, это что за радиостанция?» Это был август 2000 года, и это было радио «Шансон». Я начала слушать в машине это радио и думала: «Господи! Как здорово».
— Насколько мне известно, сегодня в эфире довольно осторожно относятся к «остреньким» песням.
— Ну, может быть, они и правы! Профессионалам видней, как выстраивать заполнение эфира. Я могу лишь рассуждать как любитель. Меня, честно говоря, коробит, когда я на своей любимой радиостанции слышу Пугачеву, Долину или «Уматурман». Я считаю, что три приобретенных временных слушателя поднимут рейтинг на какое-то время, но вместе с тем потеряются, разочаровавшись, пять постоянных. Но в целом заполнение эфира сейчас очень интересное, весьма разнообразное, много отличных новых песен, имен — это радует. Хотя пару лет назад был, к счастью не слишком продолжительный, период, когда многие вообще перестали понимать, что случилось с радио — в эфире звучали одни барды, а также Земфира, «Чайф», ДДТ, Лолита, Пугачева, Ма-каревич. При всем уважении к ним, но — на другой радиостанции! Пожалуйста, в другом формате!
Все артисты нашего жанра считают «Шансон» своей радиостанцией и очень ревнуют к пришлым, понимаешь? У нас есть клановость, некое ощущение команды, избранности даже. Мы тяжело допускаем чужаков, да еще и «запятнавших» себя припопсованным мейнстримом. И подобное болезненно переживают все — и постоянные слушатели, и артисты, которые работают в этом узком жанре. Нет, это не вызывает отрицательных эмоций по отношению к радио. Просто какая-то горечь и обида внутренняя появляется: ну зачем, ребята? У нас свой мир, и он очень большой на самом деле. Нас же миллионы по стране — этого достаточно для радиостанции. И не надо нам «Уматурман» и прочих.
— А что вы думаете о спорах вокруг самого термина?
— Сколько угодно можно спорить насчет этого термина! Да, ребята, успокойтесь: уже все, он прижился, приклеился! Мы прекрасно понимаем, что стоит за словом «шансон». У нас это все на уровне внутреннего, подсознательного восприятия: это — шансон, а это — не шансон. Всем понятно, что Кучин, Новиков, Шуфутинский, Голицына, Тишинская, Огонек — это шансон, а Макаревич, «Чайф», Земфира, «Уматурман» и Пугачева — это не шансон. И Долина — это не шансон. И Лолита — не шансон. И отстаньте от нас!
— Кстати, а почему «Голицына»?
— Голицына — фамилия моего прадеда. Мои прадеды и по отцовской, и по материнской линии были кубанскими казаками. К сожалению, я не отличаюсь от большинства из нас: дальше дедушек и бабушек знаю все очень туманно. Но обещаю и торжественно клянусь: если Бог даст время и возможности, я обязательно возьму тайм-аут, поеду в Краснодар и займусь изучением своей родословной. Насколько я знаю, у меня в роду какая-то интересная история была.
— Как супруг относится к вашей популярности?
— Он мне помогает всячески, чем может. Никогда ничему не мешает. Он насмотрелся на мою депрессию, когда я сидела и не могла найти себе применения. И ждала, когда придет это простое решение — начать все сначала.
— А другие решения не спасали? Вы могли бы реализовать себя в семье.
— Я этим и занималась — родила Андрюшу, построила дом. Но при этом всегда чувствовала, что я — не домохозяйка. Есть люди, которые любят и могут заниматься только детьми и домом. У меня есть такая подруга — она потрясающая, идеальная мама! У нее каждая минута отдана единственному ребенку. Она говорит: «Как я могу еще заниматься какой-то работой?» А мне этого недостаточно. И я точно знаю, что детям моим я гораздо больше нравлюсь такая, какая я есть последние пять лет.
— Какие таланты у ваших детей обнаруживаются?
— Сын пишет стихи. Мы с ним часто берем собак и идем в поле прогуляться на часок. И он все время заставляет меня стихи сочинять. То есть, две строчки — он, две строчки — я, строчку — он, строчку — я. Еще он занимается спортом, очень озабочен построением собственного тела. В школе пока такой троечник-хорошист. Я никогда не требую от своих детей пятерок, только говорю: «Не создавайте мне напряга. Лишь бы меня в школу не вызывали». Все способности проснутся в свое время. Моя дочь тоже была «заслуженной троечницей всех времен и народов». А сегодня девочка поступила в МГИМО на бюджетное отделение факультета международной журналистики. У меня с детьми грандиозные отношения. С дочкой вообще тусуемся — по полной вместе отрываемся, зажигаем по клубам до утра. Не часто, правда, но бывает. Дочь гордится тем, что у нее молодая мама, компанейская. Ей это нравится. Ну, я и прикрикнуть, конечно, могу, и «построить» их. Правда, они меня не боятся, но из глубокого уважения и любви делают вид, что слушаются!
— А папу?
— Папу побаиваются немножко. Папа у нас строгий.
— Но справедливый?
— Но справедливый, да! Он как любой нормальный мужчина этого периода жизни в России очень занят, много времени отдает карьере, работе. Поэтому наши пути пересекаются только дома. Он — настоящий мужчина. Который создал мне такие условия для жизни, когда мне, по большому счету, не надо думать о том, чем завтра кормить моих детей. Но я хочу, чтобы меня поняли правильно: у меня нет никаких великих сотен тысяч, и уж тем более миллионов или миллиардов. Мы тоже считаем деньги, тоже от чего–то отказываемся, чтобы что-то себе позволить, но при этом (опять-таки сравнивая с теми, кому хуже, чем мне) могу сказать, что я во многих смыслах абсолютно лишена каких бы то ни было проблем. И за это ему большое спасибо.
— Знаю, что у вас очень много друзей.
— Люди, которые начинают со мной общаться, как правило, становятся моими закадычными друзьями. Вот уже 15 лет мы одной и той же компанией ездим на Селигер. Начинали с палаточных городков, с надувных лодок. Сейчас уже все, конечно, «раздулись» — все со своими катерами, с прицепами, дома со всеми удобствами. Но в душе мы остались такими же, какими были 15-18 лет назад. Все то же самое: море шампанского, рыба, гитара, песни у костра. У меня и среди артистов замечательные друзья — Александр Кальянов, Люба Шепилова, Таня Тишинская, Галя Журавлева, Витя Королев, Гена Жаров, Слава Бобков, Анжела Бабич, ребята из группы «Попутчик» — Влад, Макс, Денис, Саня Дюмин, Женя Григорьев, Вика Романова, мой незаменимый и любимый продюсер — на всех места не хватит написать. С Михаилом Шуфутинским дружим, очень его любим. А дети вообще от него в восторге, когда он к нам в гости приезжает — у детей праздник. Сейчас записываем с ним «Новогоднюю песню». У нас будет очень красивая «Новогодняя песня», которую я недавно написала.
— В эти выходные ждете гостей?
— А у меня вообще по выходным — дни открытых дверей. Об этом многие знают и уже безо всяких церемоний просто сами звонят и, если я дома, приезжают, зная, что всегда в моем доме рады гостям. Ну и на что-то вкусненькое очень рассчитывают — не без этого... Вот мы недавно из Астрахани приехали, с рыбалки — сазан еще не съеден, надеюсь, друзья помогут. Ну и охота скоро откроется, опять-таки все близкие на дичь приедут. Я люблю, когда мы собираемся все вместе.